К вопросу о супербомбе

[fonzeppelin]

Благодаря коллеге Winchell Chung, автору замечательного сайта Atomic Rockets, удалось ознакомиться с интереснейшим документом — SURVEY OF THE THERMAL THREAT OF NUCLEAR WEAPON, подготовленным министерством обороны США в 1963 году. Помимо прочей занимательной информации (в частности, рассмотрения ситуации «N-country attack» — ядерной провокации третьей стороны, с целью спровоцировать полномасштабный обмен ударами между сверхдержавами), в нем также приводятся данные относительно супербомб гигатонного эквивалента.

Раздел, посвященный космическим взрывам (высота более 52 миль, т.е. 83 км) кратко, но исчерпывающе поясняет принцип поражающего действия супербомбы: нагрев верхних слоев атмосферы рентгеновским излучением взрыва, с образованием «плоского огненного шара в форме блинчика» («pancake-shaped fireball»), то есть дисковидного слоя перегретой плазмы над поверхностью. Поражающим эффектом становится вторичное тепловое излучение плазмы, достигающее поверхности.

Таблица демонстрирует изменение двух пороговых уровней термального излучения на поверхности Земли — 10 калорий на см2 и 25 калорий на см2 — для космического взрыва мощностью в 10 гигатонн (10000 мегатонн). По вертикали приведена высота взрыва в километрах, по горизонтали — расстояние от проекции эпицентра в километрах.

Приведенный выше график достаточно наглядно демонстрирует, каковы поражающие возможности 10-гигатонной супербомбы. При подрыве на оптимальной высоте (порядка 80 км), радиус зоны теплового поражения в 10 калорий на см2 составит около 560 километров. Учитывая, что время облучения не мгновенно, а продолжается от десятков секунд и до минуты, этого более чем достаточно, чтобы заставить воспламениться практически любые горючие материалы — дерево, пластик, листву, краску — на всей площади зоны поражения.

При этом:

* Поскольку огненный шар ни в одной точке не контактирует с поверхностью, долговременное радиационное заражение местности отсутствует.

* Поскольку отсутствует ударная волна и традиционное для ядерного взрыва восходящее грибовидное облако, сажа и пепел континентального пожара в основном остаются на малых высотах, не распространяясь в стратосферу.

Я попытался визуализировать поражающий эффект супербомбы следующими двумя симуляциями с помощью Missile Maps:

Детонация над Тверью, область поражения протягивается от Санкт-Петербурга на севере, до Липецка на юге, Нижнего Новгорода на востоке и Пскова на западе.

Детонация над Питтсбургом (штат Пенсильвания), область поражения от Барри (Канада) на севере, до Гринсборо (США) на юге, Нью-Йорка на востоке и Форт-Вэйн на западе.

Поражающий эффект 10-гигатонной супербомбы достаточно впечатляющий, чтобы понять, почему Теллер видел в этом оружии совершенного хранителя мира. Подрыв одной супербомбы в состоянии опустошить территорию, сравнимую с площадью Германии или Франции. При этом, подвергшаяся атаке территория будет выжжена континентального масштаба пожаром до состояния безжизненной пустоши. Никакое продолжение военной деятельности или партизанская активность на ней не будут возможны.

 

Comments

[fonzeppelin.livejournal.com]

Там по-моему все же упоминалась ударная волна — от космического взрыва ее не должно быть.

[igor-sabadah.livejournal.com]

Ну всё остальное то как с супербомбой

Все семеро, притихнув, мы вслушивались, если можно так выразиться, в молчание транзистора, когда вдруг раздался тот чудовищный, неслыханный грохот, описать который я могу, лишь прибегая к сравнениям, на мой взгляд, в данных обстоятельствах совершенно смехотворным: громовые раскаты, удары пневматического молота, вой ошалелой сирены, неистовый рев самолетов, преодолевающих звуковой барьер, сумасшедшие вопли паровозных гудков. Так или иначе, с адским воем, лязгом и скрежетом на нас обрушилась невиданной ярости лавина грохота, где все высокие и все низкие тона, дойдя до наивысшего предела, слились в единый неведомый звук, превосходящий возможности человеческого восприятия. Не знаю, способен ли убить звук, достигший подобной силы? Но думаю, если бы он еще продлился – то смог бы. В отчаянии я напрасно зажимал уши ладонями, согнулся в три погибели, присел на корточки и вдруг заметил, что я дрожу всем телом, как в лихорадке. Уверен, что охватившая меня конвульсивная дрожь была чисто физиологической реакцией организма на неслыханную мощность звука. Ведь испугаться в ту минуту я еще просто не успел. Я совсем одурел, оцепенел и был не в состоянии о чем-либо думать. Мне даже не пришло в голову, что грохот был ослаблен двухметровой толщиной стен подвала, уходившего на целый этаж йод землю. Я судорожно сжимал виски ладонями, мне казалось, будто голова моя сейчас расколется, дрожь попрежнему колотила меня. И в то же время самые нелепые мысли копошились в мозгу. Я возмущался тем, что кто-то опрокинул мой стакан и он откатился в сторону, на несколько шагов от меня. Я никак не мог понять, почему Момо, обхватив голову обеими руками, лежит ничком на полу, уткнувшись лицом в каменные плиты, и почему Мену так трясет его за плечи, а сама широко раскрывает рот, но не издает при этом ни звука.

Впрочем, слова «вой», «грохот», «раскаты грома» не дают ни малейшего представления о силе обрушившегося на нас шума. Я не могу уточнить теперь, сколько времени он длился. Вероятно, несколько секунд. Я заметил, что он оборвался, только когда меня внезапно перестало трясти и Колен, сидевший все это время на полу по правую от меня руку, прошептал мне что-то на ухо, из чего я различил только одно слово – «шумище». Мне послышалось также какое-то жалобное подвывание. Это скулил Момо.

Я осторожно отвел ладони от мучительно ноющих ушей, и стоны Момо стали громче, я услышал также, как Мену уговаривает и утешает его на местном диалекте. Потом скулеж Момо прекратился, Мену замолчала, и после нечеловеческого грохота, обрушившегося на нас, в подвале залегла тишина, такая неестественно глубокая, такая мучительная, что и меня охватило желание завыть. Казалось, именно этот неистовый грохот поддерживал меня, а теперь, когда он стих, я словно повис в пустоте.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и поле моего зрения настолько сузилось, что, кроме Момо и Мену, которые лежали рядом со мной на полу, я никого не видел, даже Колена, хотя, как он утверждал впоследствии, он за все это время не сдвинулся с места.

[igor-sabadah.livejournal.com]

Меня охватило чувство ужаса, порожденное, как ни странно, наступившей тишиной. Я задыхался, весь покрылся; испариной. Я снял, вернее, сорвал с себя пуловер, который надел, отправляясь в подвал. Но я не испытал почти никакого облегчения. Крупные капли пота текли у меня по лбу, скатывались по щекам, струились по груди и вдоль спины. Меня мучила безумная жажда, губы запеклись, во рту так пересохло, что язык прилип к небу. Спустя мгновенье я заметил, что сижу с открытым ртом и дышу часто и прерывисто, как охотничий пес, но ощущение удушья от этого не проходит. Меня вдруг подмяла волна нечеловеческой усталости, и, сидя на полу, привалившись спиной к бочке, я почувствовал, что не в силах даже шевельнуться, вымолвить хоть слово.

Все хранили полное молчание. В подвале царила немота склепа, нельзя было уловить ни единого звука, кроме тяжкого, свистящего дыхания. Правда, теперь я различал лица друзей, но как бы сквозь туман, да к тому же я совсем ослаб, меня мутило, как перед обмороком. Я закрыл глаза. Усилие, которое потребовалось, чтобы оглянуться вокруг, исчерпало мои последние силы. Я ни о чем не думал, не задавал себе никаких вопросов, даже не попытался понять, почему я задыхаюсь. Как смертельно раненный зверь, я беспомощно забился в угол, обливаясь ручьями пота, прерывисто и тяжело дыша, и сердце мое затопила смертная тоска. Я был совершенно уверен, что умираю.

Внезапно передо мной возникло лицо Тома, постепенно черты его становились все более отчетливыми. Он был до пояса голый, бледный как полотно и весь взмок от пота. Он выдохнул:

– Раздевайся!

Я удивился, что сам не додумался до этого. Я снял с себя рубашку и майку. Тома помог мне. К великому счастью, я не надел сапог с ботфортами, потому что даже с помощью Тома мне не удалось бы стащить их с ног. Каждое движение стоило неимоверного труда. Я трижды делал передышку, снимая с себя брюки, и стянул их только благодаря Тома.

Почти касаясь губами моего уха, он проговорил:

– Термометр... над краном... семьдесят градусов...

Я отчетливо расслышал каждое его слово, но не вдруг сообразил, что Тома по градуснику, висящему над водопроводным краном, определил: температура в подвале поднялась с +13 до +70о С. Мне сразу стало легче. Я понял, что умираю не от какой-то неведомой болезни, а умираю от жары. Слова «я умираю» для меня все еще оставались образом. Я не в состоянии был даже представить себе, что температура в подвале может подняться еще выше и стать действительно смертельной. Ведь ничто в моем предшествующем жизненном опыте не подсказывало мне такой ситуации, когда кто-то погиб от жары в подвале.